Господин из сан франциско имени его никто. Господин из сан-франциско

Господин из сан франциско имени его никто. Господин из сан-франциско

Господин из Сан-Франциско

Господин из Сан-Франциско-имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил – ехал в Старый Свет на целых два года, с женой и дочерью, единственно ради развлечения.

Он был твердо уверен, что имеет полное право на отдых, на удовольствие, на путешествие долгое и комфортабельное, и мало ли еще на что. Для такой уверенности у него был тот резон, что, во-первых, он был богат, а во-вторых, только что приступал к жизни, несмотря на свои пятьдесят восемь лет. До этой поры он не жил, а лишь существовал, правда очень недурно, но все же возлагая все надежды на будущее. Он работал не покладая рук, – китайцы, которых он выписывал к себе на работы целыми тысячами, хорошо знали, что это значит! – и, наконец, увидел, что сделано уже много, что он почти сравнялся с теми, кого некогда взял себе за образец, и решил передохнуть. Люди, к которым принадлежал он, имели обычай начинать наслаждения жизнью с поездки в Европу, в Индию, в Египет. Положил и он поступить так же. Конечно, он хотел вознаградить за годы труда прежде всего себя; однако рад был и за жену с дочерью. Жена его никогда не отличалась особой впечатлительностью, но ведь все пожилые американки страстные путешественницы. А что до дочери, девушки на возрасте и слегка болезненной, то для нее путешествие было прямо необходимо – не говоря уже о пользе для здоровья, разве не бывает в путешествиях счастливых встреч? Тут иной раз сидишь за столом или рассматриваешь фрески рядом с миллиардером.

Маршрут был выработан господином из Сан-Франциско обширный. В декабре и январе он надеялся наслаждаться солнцем Южной Италии, памятниками древности, тарантеллой, серенадами бродячих певцов и тем, что люди в его годы чувствую! особенно тонко, – любовью молоденьких неаполитанок, пусть даже и не совсем бескорыстной, карнавал он думал провести в Ницце, в Монте-Карло, куда в эту пору стекается самое отборное общество, – то самое, от которого зависят все блага цивилизации: и фасон смокингов, и прочность тронов, и объявление войн, и благосостояние отелей, – где одни с азартом предаются автомобильным и парусным гонкам, другие рулетке, третьи тому, что принято называть флиртом, а четвертые – стрельбе в голубей, которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас же стукаются белыми комочками о землю; начало марта он хотел посвятить Флоренции, к страстям господним приехать в Рим, чтобы слушать там Miserere;[1] входили в его планы и Венеция, и Париж, и бой быков в Севилье, и купанье на английских островах, и Афины, и Константинополь, и Палестина, и Египет, и даже Япония, – разумеется, уже на обратном пути… И все пошло сперва отлично.

Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно. Пассажиров было много, пароход – знаменитая «Атлантида» – был похож на громадный отель со всеми удобствами, – с ночным баром, с восточными банями, с собственной газетой, – и жизнь на нем протекала весьма размеренно: вставали рано, при трубных звуках, резко раздававшихся по коридорам еще в тот сумрачный час, когда так медленно и неприветливо светало над серо-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао; затем садились в мраморные ванны, делали гимнастику, возбуждая аппетит и хорошее самочувствие, совершали дневные туалеты и шли к первому завтраку; до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам, дыша холодной свежестью океана, или играть в шеффль-борд и другие игры для нового возбуждения аппетита, а в одиннадцать – подкрепляться бутербродами с бульоном; подкрепившись, с удовольствием читали газету и спокойно ждали второго завтрака, еще более питательного и разнообразного, чем первый; следующие два часа посвящались отдыху; все палубы были заставлены тогда лонгшезами, на которых путешественники лежали, укрывшись пледами, глядя на облачное небо и на пенистые бугры, мелькавшие за бортом, или сладко задремывая; в пятом часу их, освеженных и повеселевших, поили крепким душистым чаем с печеньями; в семь повещали трубными сигналами о том, что составляло главнейшую цель всего этого существования, венец его… И тут господин из Сан-Франциско, потирая от прилива жизненных сил руки, спешил в свою богатую люкс-кабину – одеваться.

По вечерам этажи «Атлантиды» зияли во мраке как бы огненными несметными глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных подвалах. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире, с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из своих таинственных покоев; на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой сирена, но немногие из обедающих слышали сирену – ее заглушали звуки прекрасного струнного оркестра, изысканно и неустанно игравшего в мраморной двусветной зале, устланной бархатными коврами, празднично залитой огнями, переполненной декольтированными дамами и мужчинами во фраках и смокингах, стройными лакеями и почтительными метрдотелями, среди которых один, тот, что принимал заказы только на вина, ходил даже с цепью на шее, как какой-нибудь лорд-мэр. Смокинг и крахмальное белье очень молодили господина из Сан-Франциско. Сухой, невысокий, неладно скроенный, но крепко сшитый, расчищенный до глянца и в меру оживленный, он сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой янтарного Иоганисберга, за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла, за кудрявым букетом гиацинтов. Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью – крепкая лысая голова. Богато, но по годам была одета его жена, женщина крупная, широкая и спокойная; сложно, но легко и прозрачно, с невинной откровенностью – дочь, высокая, тонкая, с великолепными волосами, прелестно убранными, с ароматическим от фиалковых лепешечек дыханием и с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между лопаток, чуть припудренных… Обед длился больше часа, а после обеда открывались в бальной зале танцы, во время которых мужчины, – в том числе, конечно, и господин из Сан-Франциско, – задрав ноги, решали на основании последних биржевых новостей судьбы народов, до малиновой красноты накуривались гаванскими сигарами и напивались ликерами в баре, где служили негры в красных камзолах, с белками, похожими на облупленные крутые яйца. Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях, пароход весь дрожал, одолевая и ее, и эти горы, – точно плугом разваливая на стороны их зыбкие, то и дело вскипавшие и высоко взвивавшиеся пенистыми хвостами громады, – в смертной тоске стенала удушаемая туманом сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного напряжения внимания вахтенные на своей вышке, мрачным и знойным недрам преисподней, ее последнему, девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, – та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими раскаленными зевами груды каменного угля, с грохотом ввергаемого в них облитыми едким, грязным потом и по пояс голыми людьми, багровыми от пламени; а тут, в баре, беззаботно закидывали ноги на ручки кресел, цедили коньяк и ликеры, плавали в волнах пряного дыма, в танцевальной зале все сияло и изливало свет, тепло и радость, пары то крутились в вальсах, то изгибались в танго – и музыка настойчиво, в какой-то сладостно-бесстыдной печали молила все об одном, все о том же… Был среди этой блестящей толпы некий великий богач, бритый, длинный, похожий на прелата, в старомодном фраке, был знаменитый испанский писатель, была всесветная красавица, была изящная влюбленная пара, за которой все с любопытством следили и которая не скрывала своего счастья: он танцевал только с ней, и все выходило у них так тонко, очаровательно, что только один командир знал, что эта пара нанята Ллойдом играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном, то на другом корабле.

Читать еще:  Средняя численность за квартал формула. Понятие среднесписочной численности

Господин из Сан-Франциско

Иван Бунин Господин из Сан-Франциско

Господин из Сан-Франциско – имени его ни в Неаполе, ни на Капри никто не запомнил – ехал в Старый Свет на целых два года, с женой и дочерью, единственно ради развлечения.

Он был твердо уверен, что имеет полное право на отдых, на удовольствие, на путешествие долгое и комфортабельное, и мало ли еще на что. Для такой уверенности у него был тот резон, что, во-первых, он был богат, а во-вторых, только что приступал к жизни, несмотря на свои пятьдесят восемь лет. До этой поры он не жил, а лишь существовал, правда очень недурно, но все же возлагая все надежды на будущее. Он работал не покладая рук, – китайцы, которых он выписывал к себе на работы целыми тысячами, хорошо знали, что это значит! – и, наконец, увидел, что сделано уже много, что он почти сравнялся с теми, кого некогда взял себе за образец, и решил передохнуть. Люди, к которым принадлежал он, имели обычай начинать наслаждения жизнью с поездки в Европу, в Индию, в Египет. Положил и он поступить так же. Конечно, он хотел вознаградить за годы труда прежде всего себя; однако рад был и за жену с дочерью. Жена его никогда не отличалась особой впечатлительностью, но ведь вое пожилые американки страстные путешественницы. А что до дочери, девушки на возрасте и слегка болезненной, то для нее путешествие было прямо необходимо – не говоря уже о пользе для здоровья, разве не бывает в путешествиях счастливых встреч? Тут иной раз сидишь за столом или рассматриваешь фрески рядом с миллиардером.

Маршрут был выработан господином из Сан-Франциско обширный. В декабре и январе он надеялся наслаждаться солнцем Южной Италии, памятниками древности, тарантеллой, серенадами бродячих певцов и тем, что люди в его годы чувствую! особенно тонко, – любовью молоденьких неаполитанок, пусть даже и не совсем бескорыстной, карнавал он думал провести в Ницце, в Монте-Карло, куда в эту пору стекается самое отборное общество, – то самое, от которого зависят вое блага цивилизации: и фасон смокингов, и прочность тронов, и объявление войн, и благосостояние отелей, – где одни с азартом предаются автомобильным и парусным гонкам, другие рулетке, третьи тому, что принято называть флиртом, а четвертые – стрельбе в голубей, которые очень красиво взвиваются из садков над изумрудным газоном, на фоне моря цвета незабудок, и тотчас же стукаются белыми комочками о землю; начало марта он хотел посвятить Флоренции, к страстям господним приехать в Рим, чтобы слушать там Miserere[1]; входили в его планы и Венеция, и Париж, и бой быков в Севилье, и купанье на английских островах, и Афины, и Константинополь, и Палестина, и Египет, и даже Япония, – разумеется, уже на обратном пути… И все пошло сперва отлично.

Был конец ноября, до самого Гибралтара пришлось плыть то в ледяной мгле, то среди бури с мокрым снегом; но плыли вполне благополучно.

Пассажиров было много, пароход – знаменитая «Атлантида» – был похож на громадный отель со всеми удобствами, – с ночным баром, с восточными банями, с собственной газетой, – и жизнь на нем протекала весьма размеренно: вставали рано, при трубных звуках, резко раздававшихся по коридорам еще в тот сумрачный час, когда так медленно и неприветливо светало над серо-зеленой водяной пустыней, тяжело волновавшейся в тумане; накинув фланелевые пижамы, пили кофе, шоколад, какао; затем садились в мраморные ванны, делали гимнастику, возбуждая аппетит и хорошее самочувствие, совершали дневные туалеты и шли к первому завтраку; до одиннадцати часов полагалось бодро гулять по палубам, дыша холодной свежестью океана, или играть в шеффль-борд и другие игры для нового возбуждения аппетита, а в одиннадцать – подкрепляться бутербродами с бульоном; подкрепившись, с удовольствием читали газету и спокойно ждали второго завтрака, еще более питательного и разнообразного, чем первый; следующие два часа посвящались отдыху; все палубы были заставлены тогда лонгшезами, на которых путешественники лежали, укрывшись пледами, глядя на облачное небо и на пенистые бугры, мелькавшие за бортом, или сладко задремывая; в пятом часу их, освеженных и повеселевших, поили крепким душистым чаем с печеньями; в семь повещали трубными сигналами о том, что составляло главнейшую цель всего этого существования, венец его… И тут господин из Сан-Франциско, потирая от прилива жизненных сил руки, спешил в свою богатую люкс-кабину – одеваться.

По вечерам этажи «Атлантиды» зияли во мраке как бы огненными несметными глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных подвалах. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире, с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из своих таинственных покоев; на баке поминутно взвывала с адской мрачностью и взвизгивала с неистовой злобой сирена, но немногие из обедающих слышали сирену – ее заглушали звуки прекрасного струнного оркестра, изысканно и неустанно игравшего в мраморной двусветной зале, устланной бархатными коврами, празднично залитой огнями, переполненной декольтированными дамами и мужчинами во фраках и смокингах, стройными лакеями и почтительными метрдотелями, среди которых один, тот, что принимал заказы только на вина, ходил даже с цепью на шее, как какой-нибудь лорд-мэр. Смокинг и крахмальное белье очень молодили господина из СанФранциско. Сухой, невысокий, неладно скроенный, но крепко сшитый, расчищенный до глянца и в меру оживленный, он сидел в золотисто-жемчужном сиянии этого чертога за бутылкой янтарного иоганисберга, за бокалами и бокальчиками тончайшего стекла, за кудрявым букетом гиацинтов. Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью – крепкая лысая голова. Богато, но по годам была одета его жена, женщина крупная, широкая и спокойная; сложно, но легко и прозрачно, с невинной откровенностью – дочь, высокая, тонкая, с великолепными волосами, прелестно убранными, с ароматическим от фиалковых лепешечек дыханием и с нежнейшими розовыми прыщиками возле губ и между лопаток, чуть припудренных… Обед длился больше часа, а после обеда открывались в бальной зале танцы, во время которых мужчины, – в том числе, конечно, и господин из Сан-Франциско, – задрав ноги, решали на основании последних биржевых новостей судьбы народов, до малиновой красноты накуривались гаванскими сигарами и напивались ликерами в баре, где служили негры в красных камзолах, с белками, похожими на облупленные крутые яйца.

Читать еще:  Как справиться со страхом перед дракой. Боюсь драться, что делать

Океан с гулом ходил за стеной черными горами, вьюга крепко свистала в отяжелевших снастях, пароход весь дрожал, одолевая и ее, и эти горы, – точно плугом разваливая на стороны их зыбкие, то и дело вскипавшие и высоко взвивавшиеся пенистыми хвостами громады, – в смертной тоске стенала удушаемая туманом сирена, мерзли от стужи и шалели от непосильного напряжения внимания вахтенные на своей вышке, мрачным и знойным недрам преисподней, ее последнему, девятому кругу была подобна подводная утроба парохода, – та, где глухо гоготали исполинские топки, пожиравшие своими раскаленными зевами груды каменного угля, с грохотом ввергаемого в них облитыми едким, грязным потом и по пояс голыми людьми, багровыми от пламени; а тут, в баре, беззаботно закидывали ноги на ручки кресел, цедили коньяк и ликеры, плавали в волнах пряного дыма, в танцевальной зале все сияло и изливало свет, тепло и радость, пары то крутились в вальсах, то изгибались в танго – и музыка настойчиво, в какой-то сладостно-бесстыдной печали молила все об одном, все о том же… Был среди этой блестящей толпы некий великий богач, бритый, длинный, похожий на прелата, в старомодном фраке, был знаменитый испанский писатель, была всесветная красавица, была изящная влюбленная пара, за которой все с любопытством следили и которая не скрывала своего счастья: он танцевал только с ней, и все выходило у них так тонко, очаровательно, что только один командир знал, что эта пара нанята Ллойдом играть в любовь за хорошие деньги и уже давно плавает то на одном, то на другом корабле.

В Гибралтаре всех обрадовало солнце, было похоже на раннюю весну; на борту «Атлантиды» появился новый пассажир, возбудивший к себе общий интерес, – наследный принц одного азиатского государства, путешествовавший инкогнито, человек маленький, весь деревянный, широколицый, узкоглазый, в золотых очках, слегка неприятный – тем, что крупные черные усы сквозили у него, как у мертвого, в общем же милый, простой и скромный. В Средиземном море снова пахнуло зимой, шла крупная и цветистая, как хвост павлина, волна, которую, при ярком блеске и совершенно чистом небе, развела весело и бешено летевшая навстречу трамонтана. Потом, на вторые сутки, небо стало бледнеть, горизонт затуманился: близилась земля, показались Иския, Капри, в бинокль уже виден был кусками сахара насыпанный у подножия чего-то сизого Неаполь… Многие леди и джентльмены уже надели легкие, мехом вверх, шубки; безответные, всегда шепотом говорящие бои – китайцы, кривоногие подростки со смоляными косами до пят и с девичьими густыми ресницами, исподволь вытаскивали к лестницам пледы, трости, чемоданы, несессеры… Дочь господина из Сан-Франциско стояла на палубе рядом с принцем, вчера вечером, по счастливой случайности, представленным ей, и делала вид, что пристально смотрит вдаль, куда он указывал ей, что-то объясняя, что-то торопливо и негромко рассказывая; он по росту казался среди других мальчиком, он был совсем не хорош собой и странен – очки, котелок, английское пальто, а волосы редких усов точно конские, смуглая тонкая кожа на плоском лице точно натянута и как будто слегка лакирована, – но девушка слушала его и от волнения не понимала, что он ей говорит; сердце ее билось от непонятного восторга перед ним: все, все в нем было не такое, как у прочих, – его сухие руки, его чистая кожа, под которой текла древняя царская кровь, даже его европейская, совсем простая, но как будто особенно опрятная одежда таили в себе неизъяснимое очарование. А сам господин из Сан-Франциско, в серых гетрах на лакированных ботинках, все поглядывал на стоявшую возле него знаменитую красавицу, высокую, удивительного сложения блондинку с разрисованными по последней парижской моде глазами, державшую на серебряной цепочке крохотную, гнутую, облезлую собачку и все разговаривавшую с нею. И дочь, в какой-то смутной неловкости, старалась не замечать его.

Бунин Господин из Сан-Франциско

Иван Алексеевич Бунин известен всему миру как выдающийся поэт и писатель, который в своих произведениях, продолжая традиции русской литературы, поднимает важные вопросы, показывая трагичность человеческого существования. В своем рассказе «Господин из Сан-Франциско» известный писатель показывает упадок буржуазного мира.

История создания рассказа

Рассказ великого и известного писателя И.А.Бунина «Господин из Сан-Франциско» впервые был напечатан в популярном сборнике «Слово». Произошло это событие в 1915 году. Историю написания этого произведения сам писатель рассказал в одном из своих очерков. Летом того же года он прогуливался по Москве и, проходя по Кузнецкому мосту, остановился возле книжного магазина Готье, чтобы внимательно рассмотреть его витрину, где обычно продавцы выставляли новые или популярные книги. Взгляд Ивана Алексеевича задержался на одной из выставленных брошюр. Это была книга зарубежного писателя Томаса Манна «Смерть в Венеции».

Бунин обратил внимание, что это произведение уже было переведено на русский язык. Но, постояв несколько минут и внимательно рассмотрев книгу, писатель так и не зашел в книжную лавку и не купил ее. Впоследствии он много раз об этом пожалеет.

В начале осени 1915 года он отправляется в Орловскую губернию. В селе Васильевском Елецкого уезда у великого писателя жила двоюродная сестра, у которой он часто и много гостил, отдыхая от городского шума и суеты. Вот и теперь, находясь в имении родственницы, он вспомнил книгу, которую видел в столице. И тут же вспомнилось ему отдых на Капре, когда он остановился в гостинице «Квисисана». В этой гостинице в ту пору случилась внезапная смерть какого-то богатого американца. И вдруг Бунину захотелось написать книгу «Смерть на Капре».

Работа над рассказом

Рассказ был написан писателем быстро, всего лишь за четыре дня. Сам Бунин так описывает это время, когда он писал спокойно и не спеша:

Название рассказа писатель заменил, как только написал первую строчку своего произведения. Так появилось название «Господин из Сан-Франциско». Первоначально Иван Алексеевич взял эпиграф из Апокалипсиса. Он звучит так: «Горе тебе, Вавилон, город крепкий!». Но уже при первом переиздании этот эпиграф был снят самим писателем.

Читать еще:  Компьютерные игры леди баг и супер кот. Игры леди баг

Сам Бунин утверждал в своем очерке «Происхождение моих рассказов», что все события его произведения вымышленные. Исследователи творчества Бунина утверждают, что писатель проделал напряженную работу, так как старался избавиться от страниц рассказа, где были назидательные или публицистические элементы, а также избавлялся от эпитетов и иностранных слов. Это прекрасно видно по рукописи, которая сохранилась до наших дней.

Краткое содержание рассказа

Некий богатый господин из Сан-Франциско всю свою жизнь потратил на то, чтобы добиться определенного положения в обществе. А достичь этого он смог только тогда, когда стал богат. Всю свою жизнь разными путями он зарабатывал деньги, и вот, наконец, в 58 годам он смог ни в чем не отказывать себе и своей семье. Поэтому он и решил отправиться в далекое путешествие.
Господин из Сан-Франциско, имя которого никто не знал, отправляется вместе со своей семьей в Старый Свет на 2 года. Его маршрут был заранее им запланирован:

А на обратном пути он собирался посетить и другие страны и государства: Венеция, Париж, Севилье, Египет, Япония и другие. Но этим планам сбыться не удается. Сначала на огромном корабле «Атлантида» среди веселья и постоянного праздника семья господина плывет к берегам Италии, где они продолжают наслаждаться всем тем, чего раньше не могли себе позволить.

Побыв в Италии, они переправляются на остров Капри, где поселяются в дорогой гостинице. Горничные и слуги готовы были каждую минуту прислуживать им, убирать за ними и выполнять любое их желание. Каждый раз они за это получают хорошие чаевые. В этот же вечер господин видит афишу, в которой идет реклама прекрасной танцовщицы. Узнав у прислуги, что ее партнер-это родной брат красавицы, он решает немного за нею поухаживать. Поэтому долгое время наряжается у зеркала. Но галстук так сильно сдавил его горло, что он с трудом мог дышать. Узнав, что его жена и дочь еще не готовы, он решил подождать их внизу, читая газету или проведя это время в приятном общении.

Композиция рассказа разделена на две части. Первая часть показывает все прелести буржуазного мира, а вторая часть — это результат той жизни, которая ведется людьми, которые решают пройти и испытать на себе все грехи. Поэтому вторая композиционная часть начинается с того момента, когда господин без имени спускается вниз и берет читать газету. Но в тот же момент он падает на пол и, хрипя, начинает умирать.

Прислуга, да и хозяин гостиницы попытались оказать ему небольшую помощь, но больше всего они боялись за свою репутацию, поэтому поспешили утешить живых своих клиентов. А полумертвого господина перенесли в самый бедный номер. В этом номере было грязно и темно. Но на требования дочери и жены перенести господина в его апартаменты хозяин гостиницы отказал, ведь потом он уже никому не сможет сдать этот номер, да и богатые жильцы, узнав о таком соседстве, просто разбегутся.

Вот так в нищей и убогой обстановке умирал богатый господин без имени из Сан-Франциско. И ни доктор, ни родные его — никто не мог помочь ему в эту минуту. Одна только его взрослая дочь плакала, так как в душе ее наступило какое-то одиночество. Вскоре хрип главного героя утих, и хозяин тут же попросил родственников до утра вывезти тело, иначе репутация их заведения может сильно пострадать. Жена заговорила о гробе, но на острове так быстро никто его сделать не смог. Поэтому было решено вывезти тело в длинном ящике, в котором перевозили содовую воду и убрав из него перегородки.

На маленьком пароходике перевезли и гробик, и семью господина, к которой уже не относились с тем уважением, как раньше, в Италию и уже там погрузили в темный и сырой трюм парохода «Атлантида», на котором и начиналось путешествие господина без имени и его семьи. Испытав много унижений, тело старик возвращалось на родину, а на верхних палубах продолжалось веселье, и совсем никому не было дела, что там, внизу, стоял небольшой гроб с телом господина из Сан-Франциско. Также быстро оканчивается и жизнь человека, оставляя в сердцах людей либо воспоминания, либо же пустоту.

Характеристика господина из Сан-Франциско

Дает Бунин дает описание его внешнего вида: «Сухой, невысокий, неладно скроенный, но крепко сшитый, расчищенный до глянца и в меру оживленный». Но писатель потом переходит и на более подробное описание героя: « Нечто монгольское было в его желтоватом лице с подстриженными серебряными усами, золотыми пломбами блестели его крупные зубы, старой слоновой костью – крепкая лысая голова».

Господин без имени из Сан-Франциско был трудолюбивым человеком и довольно целеустремленным, так как когда-то он поставил себе цель разбогатеть и все эти годы упорно трудился, пока не добился своего. Получается, что он даже не жил, а существовал, думая лишь только о работе. Но в мечтах своих он всегда представлял, как поедет отдыхать и будет пользоваться всеми благами, имея достаток.

И вот, когда он всего достиг, то отправился вместе с семьей путешествовать. И вот здесь он начал много пить и есть, но еще и посещает притоны. Останавливается он только в самых лучших гостиницах и раздает такие чаевые, что слуги окружают вниманием и заботой. Но он умирает, так и не осуществив свою мечту. Отправляется богатый господин без имени назад на родину, но уже в гробу и в темном трюме, где уже ему не оказывают никаких почестей.

Анализ рассказа

Сила бунинского рассказа, конечно же, содержится не в сюжете, а в тех образах, которые он нарисовал. Частые образы — символы, которые встречаются в рассказе:

★ Бушующее море как широкое поле.
★ Образ капитана как идол.
★ Танцующая пара влюбленных, которых наняли изображать любовь. Они символизируют фальшь и гниль этого буржуазного мира.
★ Корабль, на котором плывет богатый господин без имени из Сан-Франциско в увлекательное путешествие, потом везет и его тело обратно. Так вот этот корабль — это символ человеческой жизни. Этот корабль и символизирует человеческие грехи, которые чаще всего сопровождают богатых людей.

Но как только жизнь такого человека заканчивается, то эти люди становятся совершенно равнодушными к чужой беде.
Внешняя изобразительность, которую использует Бунин в своем произведении, делает сюжет более плотным и насыщенным.

Критика о рассказе И.А.Бунина

Это произведение было высоко оценено писателями и критиками. Так, Максим Горький говорил о том, что он с большим трепетом прочитал новое произведение своего любимого писателя. Об этом он и поспешил сообщить в письме Бунину в 1916 году.

Критика отметила этот рассказ писателя Бунина как самое выдающееся его произведение, Было сказано, что этот рассказ помог писателю достигнуть наивысшей точки своего развития.

Источники:

http://www.litmir.me/br/?b=47940&p=1

http://dom-knig.com/read_375057-1

http://gfom.ru/bunin_gospodin_iz_san-frantsisko.php

Ссылка на основную публикацию
Статьи на тему:

Adblock
detector
×
×
×
×